Тон его спокойно-рассудительный задел меня больше, чем слова. Глядя в его широкую переносицу, я отчеканил:
- "По собственному желанию" не уйду.
Я попал в цель, потому что в его маленьких глазках вспыхнула ярость. Изо всех сил сдерживая ее, он проговорил:
- А мы вас "по собственному" и не отпустим. Вот завтра на собрании все товарищам объясните, тогда и решим, как вас отпускать. Надежда Кимовна, как полагаете, нужно собрание?
- Да он наверняка уже сам все понял, без собрания, - говорит Надежда Кимовна.
Сам прошествовал к выходу. После его ухода все старательно делали вид, будто ничего не случилось. Но я сорвал их игру.
- Значит, так получаются самозванцы? - спрашиваю громко. - Может, и Лжедмитрий так получился?
Молчат.
Тогда я подхожу к Илье Спиридонычу.
- А как же быть с личным примером, с воспитанием молодежи, о котором вы так любите говорить?
Думаете, он смутился? Ничуть не бывало.
- Вы, - говорит, - Борис Петрович, об НВ забыли. НВ - это у нас свой, отдельский термин, означает - не выставляться.
Тут и остальные загалдели. Дескать, нам же разъяснили, что все это исключительно для пользы науки. И только Надежда Кимовна с откровенным злорадством на меня посмотрела и высказалась:
- Давно вам твержу, Борис Петрович: дурно вы воспитаны, вкуса у вас нет. Отсюда и все ваши беды, бедняжка.
А Танечка-Манечка-Любочка будто в мысли мои заглянули:
- Молчали бы вы, Борис Петрович, и все было бы в порядке.
В общем, виноватым оказался я.
Даже друг мой, Виктор Воденков, когда я ему обо всем рассказал, посмеялся надо мной: "А ты что, младенец? Людей не знаешь? В двадцать четыре года кандидатом стал, да еще и выставляешься. Утверждают, будто талантлив ты. А это вина перед ближними не малая".
Муторно мне. Тошно ходить на службу. Смотреть на сослуживцев не могу. Видимо, все еще реакция продолжается. Придется ждать, пока пройдет... А возможно, дело не только в том. что случилось на службе. Устал я сильно в последнее время, перегрузился: диссертация, курсы, в нескольких комиссиях заседать заставили. Ничего, лето придет - отдохну.