Родригос - человек маленького роста, худощавый; профессия наложила на него отпечаток: он педантичен, недоверчив, точен. Если он прибегает к метафорам, к тому, что может показаться поэтическими вольностями, то исключительно из стремления к полноте изложения.

- В-третьих, - продолжал Родригос, - джентльмен с бакенбардами обращал на себя внимание отсутствием багажа. Когда я вежливо обратился к нему: "Попрошу предъявить ваши вещи", - он жестом фокусника выхватил из кармана большой носовой платок и помахал им в воздухе. Платок был белоснежный, отлично отглаженный, с широкой черно-красной каймой. "И это все?" спросил я. "Все", - несколько вызывающе отозвался молодой человек.

Родригос замолк. Сверившись в своих записях, я заметил, что услышал только три особенности из обещанных четырех.

- Видите ли, - сказал Родригос, осматриваясь по сторонам, четвертая... ну... э... э... деталь носит несколько иной характер. Но я не скрою ее. У нас, таможенников, - я говорю о старых, опытных работниках таможни, - вырабатывается профессиональная способность видеть предметы, спрятанные даже под светонепроницаемыми оболочками.

- Рентгеновское зрение? - попытался уточнить я.

- Предпочел бы не прибегать к научной терминологии, поскольку она вне моей компетенции, - недовольно произнес Родригос. - Просто у нас по долгу службы развивается способность видеть невидимое. Мой предшественник, Тибилиус Морико, заметил в живом гусе из партии, доставленной к рождеству солидной марсельской фирмой "Леон Боннар и К°", бутылку Мартеля. Тибилиус так и сказал представителю Леона Боннара: "Мосье, в гусе... вон в том, с черным пером в хвосте, бутылка коньяка - Мартель 1923 года". - "Вы спятили, милейший, у вас белая горячка! - развязно крикнул молодой и вертлявый представитель Леона Боннара. - В гусе нет ничего, кроме жира, гусиной печенки и мяса". - "И все-таки, - настаивал Тибилиус Морико, извольте уплатить 17 крамарро и 14 чиппито, причитающиеся за ввоз одной бутылки коньяка Мартель 1923 года.