Я понял, что это конец фильма, и чуть не заорал: «Гады, верните деньги!» Хотя не в деньгах, конечно, дело…
Я посмотрел на Стаса, а у того аж зрачки позеленели и кулаки сжаты, будто он сейчас в экран влезет и отметелит всех этих терминаторов-беби вместе с Джоном, Сарой, режиссером, оператором и всей съемочной группой.
Тут под какую-то очень знакомую попсовую песенку на английском языке пошли титры, и в зале стал медленно загораться свет. Мы огляделись по сторонам и не поверили своим глазам. Лица у всех были довольные, счастливые, кое-кто даже подпевал. Да что ж это происходит-то, а?!
Пока по экрану шли титры, мы выползли на свежий воздух, перешли через дорогу и уселись на лавочку в небольшой аллейке. Я ожидал, что Стас начнет возмущаться, но вместо этого он сказал:
— Костя, а ты не заметил, что с людьми вокруг нас вообще что-то не то в последнее время делается?
— Нет, — признался я. — Например?
— Ну… Я вчера в церкви был. Там один батюшка проповедь читал. Рассказывал, какие замечательные братья наши во Христе — католики.
Я присвистнул и сказал:
— Ни фига себе!
— Вот-вот, — кивнул Стас. — Прямо «глобальное подобрение» какое-то.
— Ну, глобальное оно или не глобальное, это еще рано говорить. Но что-то такое происходит, это факт.
— Да, надо внимательнее понаблюдать, — согласился Стас. — Усилить, так сказать, бдительность.
Только он это произнес, как из кустов к нашей скамеечке вышла толпа, человек десять, и окружила нас. Была уже почти ночь, но рядом на столбе светил фонарь, и мы отчетливо видели спортивные штаны с полосками, хмурые рожи и бритые головы.
— Закурить есть? — спросил тип, больше остальных похожий на гориллу.
— Нет, — сказал я, морально готовясь к драке. Драться я не люблю, но с детства знаю: в такой ситуации на жалость давить бесполезно.