«Кто знает, что у них на уме, у этих козлов…»

Свою жизнь Никола прожил как человек вне общества, вне закона. Про воровские годы не следовало и говорить — вышел, подсел, снова вышел, снова зона… Но даже в последние годы. Несмотря на работу с Игумновым, а, может, и благодаря ей…

В любой момент — на улице, у ларька, в электричке его мог окликнуть кто-то, кто сидел с ним в камере, по чьим расчетам он сейчас давно в крытой, на усиленном режиме и неизвестно когда освободится. А он вот он…

«Не объяснишься…»

Все заказано: ни знакомств, ни друзей, ни откровений.

Менты охранять не станут.

«У них и на себя-то нет сил… Только сам! Смотреть и смотреть в оба…»

Загул не решил ни одной из проблем. C отходняком они возвращались. И даже добавились новые.

Предстояло помириться с сожительницей. Явиться к куму. С повинной, с пустыми руками…

Игумнов, конечно, разыскивал его. И в Истре, и в Домодедове. Даже послал за ним старшего опера — Качана.

Никола не любил ментов, хотя и работал на них. Его подписали на сотрудничество с ментами против желания. В зоне. Выхода не было — впереди корячились вилы: новый срок. Тут на все пойдешь. Исключение он делал для Игумнова. На кума можно было положиться. Никола в том убедился…

Впереди на межвагонной площадке стукнула дверь. Кто-то шел вдоль состава. Потом со стуком отъехала вторая дверь — малого тамбура…

«Они…»

Частные охранники, которых Никола видел в Нижних Котлах, показались в проходе. Они шли гуськом — кого-то разыскивали.

Никола смежил веки — вроде дремал. Украдкой привычно наблюдал за окружающим. Когда бандитского вида стражи были совсем близко, прикрыл глаза вовсе.

У его скамьи они остановились. Что-то подсказало, что бесцветный мужичек на последнем сиденье — не прост, как кажется.

— Эй, отец…

Тот, что с прямоугольным лицом, белесый — дернул его за рукав.