С трудом двигая затекшими ногами, мы вылезли из повозок. Снаружи все оказалось не таким уж страшным, как это представлялось.

Сгрудившись под защитой стены, мы смотрели на темно-синюю ночь над степью, на костры. Ужин подоспел на удивление быстро — из котлов по чашам разлили булькающее варево.

Сначала никто не ел — обхватив чаши, все грели руки. Потом приступили к еде — горячей, жирной, острой. Ложка подцепляла то кусок сала, то мясо, то горсть крупы. Вкусно было необыкновенно.

Теперь и мы раскраснелись не хуже охраны. Стало тепло.

На ночь доски-сиденья из коробов повозок убрали, полы застелили толстой кошмой. На этой колючей поверхности мы и должны были ночевать.

Сняв только обувь, мы улеглись на пол прямо в одежде (разумеется, не в парадной, она предусмотрительно ехала отдельно от нас) и накрылись одеялами. А вот одеяла могли бы быть и потолще. Все равно было зябко.

У меня с правой стороны и за головой находились стенки, слева лежала Восьмая, которая была ничуть не теплее дощатого короба повозки. Один бок постоянно мерз, как я ни ворочалась и ни упаковывалась. Мерзко было.

"А где же собирается спать охрана, — пришло мне в голову, — неужели у коней, подложив седла под голову? Бр-р-р… Если здесь холодно, то там…"

Где собралась провести ночь охрана, мы очень скоро узнали. Как только лагерь угомонился и, главное, затихли повозки со стонущими и кряхтящими Магистрами.

Я, как и остальные, проснулась от резкого порыва холодного ветра. Это открылась и закрылась дверь.

В темноте повозки угадывалась еще более темная фигура. Из лежачего положения на полу казалось, что она подпирает крышу.

— Девчонки, а я к вам! — жизнерадостно сообщил охранник и без долгих церемоний ласточкой кинулся в середину усеянного воспитанницами ложа.