Вестибюль муниципалитета был забит до отказа людьми, направляющимися к изящной винтовой лестнице, которая вела в зал заседаний. Ветеран, потерявший скальп в борьбе с реформаторами два года назад, кивнул мне, осторожно касаясь своих шрамов, и я не мог не вспомнить старую леди Мерфи, которая тоненьким голоском семинариста гневно кричала на кота, съевшего ее канарейку. Лидер из Бруклина постарался привлечь мое внимание, но я претворился, будто не заметил его. Он всегда напоминал мне призрак, слишком много темных историй тянулись за ним.

Я втиснулся в дальний угол зала и вовремя: служители закрыли двери, и ни громкие имена, ни мольбы газетчиков не могли открыть их.

Было шумно, ребята из Куинза

Должен признаться, Джентайл производил впечатление: поседевшие вьющиеся волосы, красивые черты лица и чудесный портной. Фотографы ползали у трибуны, потом вылезла команда телевизионщиков. Вспыхнул яркий свет, и несколько минут все мы в этом закрытом зале чувствовали, что находимся почти на экваторе. Джош всегда говорит, что телевидение важнее газет, и, без сомнения, это чистая правда, но уж больно от них много шума.

— Убери этот идиотский кабель! — кричал кто-то, а потом тащил эту длинную черную змею, как погонщик, пробующий свой кнут.

Джентайл принимал все как должное: он прочистил горло, позировал так и эдак и, наконец, поднял руку. Команда телевидения подалась назад, и все мы затаили дыхание. Диктор муниципальной станции Даблью-Эн-Уай-Си махнул рукой, камеры заработали, и Джентайл заговорил глубоким, мелодичным голосом:

— Дорогие республиканцы и граждане Нью-Йорка! Я прожил в этом городе больше лет, чем могу припомнить. Я родился в Нью-Йорке, учился в его школах так же, как и большинство членов моей семьи. Более того, мой предок Роберт Дюрант, командовавший первым нью-йоркским рубежом в битве при Саратоге