— Ну, что такое? — спросил он.

— Я чувствую его, я постоянно его чувствую. — Она искоса глянула на Коррогли и прошептала: — Возьми меня. Я знаю, что не нравлюсь тебе, но мне нужна не привязанность, а тепло. Пожалуйста, возьми меня.

— Ты мне нравишься, — возразил он.

— Нет, ты не… Нет…

— Да, — повторил он и даже сам себе поверил. — Сегодня ты мне нравишься, сегодня ты — женщина, о которой можно заботиться.

— Ты не понимаешь, ты не догадываешься, насколько он изменил меня.

— Ты про Гриауля?

— Пожалуйста, — прошептала Мириэль, обнимая его, — хватит вопросов. Согрей меня.

Начиная свою речь в суде, Коррогли мысленно все еще находился в постели с Мириэль — она обнимала его, прижималась всем телом, то властвуя над ним, то покоряясь его воле, словом, вела себя так, как и полагалось здоровой женщине, как будто это не она в прошлую встречу явилась ему опустившейся шлюхой. Он вспоминал белизну ее плеч, полные груди с розовыми сосками, длинные и стройные ноги… Как ни странно, эти воспоминания вовсе не отвлекали его, скорее наоборот — вдохновляли, внушали уверенность в собственных силах, и речь от того получилась более страстной, чем он предполагал. Коррогли расхаживал вдоль скамьи присяжных, откуда на него взирали двенадцать одутловатых лиц — там восседали двенадцать столпов добропорядочности, отобранные из множества менее достойных горожан, — и ощущал себя на капитанском мостике красавца корабля. Внезапно ему подумалось, что судебный зал заседаний представляет собой, по сути, нечто среднее между церковью и морским судном, является этаким государством-парусником, держащим путь к берегу Справедливости, с белыми стенами вместо парусов, со скамьями черного дерева вместо палубы, со свидетелями, присяжными и остальными присутствующими вместо команды. А носовой фигурой волшебного корабля был, разумеется, достопочтенный Эрнест Ваймер — законченный алкоголик, седовласый и краснолицый, с тонкими губами, кустистыми бровями и багровым носом.