Когда в тупике, Матвей имеет манеру терзать свои макушки, особо щекотные точки в фестончиках разбегающихся волос. - Ты будешь самый счастливый, Мотька, - говорила мама. - Три макушки! Три жены будет. Ты у меня особенный. Похоже, он сам поверил в свою особенность. В невинном детстве ему приходили в голову престранные иногда идеи. Например, о всеобщем притворстве. О том, что даже дети только притворяются детьми, прикидываются, зная, что от них этого хотят. Родители прибегали к разбору малышей. За окном синел и крепчал мороз; а в предбаннике детского сада Мотя примерял валенки из починки, на деревянном ходу и подслушивал, как белокурая девочка сюсюкала с папашей - для дела прикидывалась; толстяк в матросске надувал губы, готовый зареветь, конечно же, тоже добиваясь какой-то Моте неведомой цели. Как все дети, открывшие счет годам (тебе сколько?), он принимал общее правило, что, чем старше - тем главнее и умнее. К себе он даже этого не относил: ему в любое время казалось, что он-то уже знает все - все, что нужно знать. Матвей помнил собственное удивление такой способностью; ее ни откроешь ни детям ни взрослым. Сейчас он расценил бы ее, верно, как врожденную, вполне обыкновенную наглость недоросля - чего не знаешь, того нет.
Мать тащила его через сугробы к трамвайной остановке, устало выговаривая, что Мотя опять нарушал - смешивал суп с компотом, отрывал бретельки чулочных поясов, метал галошные мешки... На что он отвечал: - Вот, только захочу и - буду себя вести.
- Захоти, наконец, захоти, Матвей, - повторяла мама, - горе мое луковое... У нее была привычка повторять его имя - сначала вслух, все тише и тише - потом про себя.