Прожекторы заливали темпоскаф голубым светом, отгоняя ночь за ограду площадки. Десятки объективов нацелились на золотой бак. Волнуясь в первый раз за эти тринадцать лет, Гурьянов нажал кнопку.

- Поехали, - сказал Куницын, повторяя знаменитое гагаринское. Но с места, конечно, не сдвинулся.

Космический старт был куда красочнее. Гигантская башня окутывалась клубами цветного дыма и, как бы опираясь на эти клубы, привставала, подтягивалась к небу, взвивалась, сверлила высоту, серебристой стрелой пронизывала облака.

Старт в быстрое время - никакое не зрелище. Все остается на своем месте: бак и бочонок, кресло и темпонавт в кресле.

- Как самочувствие? - спросил Гурьянов по радио.

- Нормальное.

И через три, и через шесть, и через пятнадцать минут:

- Порядок. Настроение бодрое.

В конце концов Гурьянов рассердился:

- Вот что, парень, ты мне тут бодрячка не разыгрывай. Меня не успокаивать надо, а информировать. У меня датчики перед глазами, вижу я, какая норма. Давай докладывай по-честному, описывай.

- По-честному, как в бане, - признался Куницын. . Печет снаружи и изнутри. Будто каменка рядом.

- Ослабить? Выключить? Сделать паузу?

- Нет-нет, я не к тому. Терпеть можно. Но печет. Ужасно хочется холодного пива.

- Воздержись. Сок пей. Еще лучше не пей, полощи рот. И не геройствуй. Почувствуешь себя плохо, сам отключайся, пульт перед тобой.

- Ничего, терпеть можно. Но лучше дайте задание. А то сидишь, сам к себе прислушиваешься.

- Задание в журнале, - напомнил Гурьянов.

- По заданию спать ложиться в 3.30. Сейчас 3.24.

- А у нас - 3.22. Уже разошлись на две минуты.

Вот так началось движение поперек времени: из обычного в быстротекущее.

Но смотреть и снимать тут было нечего, Корреспонденты начали расходиться. Всем хотелось соснуть. И темпонавту полагалось спать . до семи утра, до той поры, пока не завершится процесс уменьшения-ускорения.