Впрочем, не просто супружеской, но и взаимонежной, взаимо-трепещущей, потому как срок ее совсем-то еще малозначителен - и полутора годов не пролетело с той памятной мистической странно-случайной встречи на майской столичной улице, у входа, на ступеньках вполне рядовой булочной, с массой белой сдобы и ржаных кирпичей.

О, эта первая, навечно запечатленная в сердце встреча...

Холостое эгоистическое сердце, пораженное неотвратимой и нежной стрелой шалуна амура...

Зато мужественно и претерпеваю нынешнюю моечную, напрочь немужскую процедуру.

И ведь не ропщу. Не взываю к состраданию. Не лелею и надежды, как бы этак извернуться, притвориться снобом и барином.

Какое! Напротив, с еще большей тщательностью и сноровкой употребляю свои мускулатурные данные, те, что припрятаны в пальцах, в то время, как плечевой излом, пояс и таз тренированно расслаблены - ни одного лишнего, суетливого движения.

Профессиональный, только что не дипломированный посудомой! Вот что такое я теперь.

Не спеша, но, поспешая, полирую под удобно горячей струёй из хромированной душевой насадки нашу совместно нажитую и подаренную фарфоровую и фаянсовую посуду, прочий обязательный кухонный кастрюльно-сковородный инвентарь.

Полирую, слегка отчего-то понурый и внутренне слегка же пришибленный, потому что угадываю своим любящим супружеским разумением, что отныне и присно и вовеки веков я приобщен к этому немудрящему посудомоечному станку...

Я сознаю со всей своей умудренностью молодожена, обожающего свою недотрогу (для всего остального мужского алчущего мира-сонма), что прикован тяжелой, не разрываемой и совершенно же невесомой цепью к этой узаконенной каторжной эмалированной тачке...

Все-таки вырвалось жалобное, чуть ли не причитающее, - слабоваты молодоженные нервы. Или психика жидковата? Прошлое маменькино воспитание ли довлеет...