И комкая руки в кулаки, играя мраморными желваками, я в который раз даю себе слово-зарок: черт меня возьми с моим сном! с моими подлыми идиотскими нежностями! и вообще с моим характером, который прямо с завтрашнего утра я примусь перековывать...

В эти наблюдательные нервические минуты я чрезвычайно противен сам себе и готов даже поколотить свою глупую самодовольно глянцевую физиономию, - но, увы, мне тоже нужно спешить.

Я тоже в некотором роде государственный человек.

Наконец и я безо всякого настроения, - в случае, если довелось особенно вредно понервничать, подсматривая за суетливыми маршевыми переходами своей единственной, французской, воздушной стати и такой по-русски несобранной нежной девочки, которая приходится мне женою, суженой! - да, я выхожу из дому, из того самого подъезда, десять или пятнадцать минут назад из которого выпорхнула... И уже далее следую вполне респектабельным и благополучным шагом завзятого семьянина, с желудком не напичканным на скорую руку дилетантскими холостяцкими бутербродами, а легким в меру калорийным, аппетитно душистым завтраком, приготовленным любящими плавными руками моей единственной и неповторимой...

И мне в эти короткие элегические пешеходные минуты жаль и себя, и ее, едущую в переполненной электричке и неспокойно при-туливщейся к чьей-то равнодушной или, напротив, ершистой спине, а то и к нарочно выставленному животу юнца-упырька. Мне жаль и припасенных слов, что оказались такими неповоротливыми, и сидят сейчас во мне, добавляя раздражительности.

И если бы не уютная любимая глазунья с кофейником изрядного кофе традиционное мое утро было бы наверняка отравлено.

И все-таки какая-то странная немужская жалость порою портит утренние никчемно торопливые скоропортящиеся секунды бытия нашего.