— Как ты смеешь?! Как ты смеешь?!

Церемония унижения. И удары, удары... Меченосцы уже пытаются сдержать Саламандру. Он стряхивает их, как капли воды.

— Уйдите все от меня! — вопит он. — Убирайтесь отсюда! Вон!

И они послушно отходят. А он продолжает бить Ронина и вопит на одной ноте «А-а-а-а!», утратив способность к связной речи, шатаясь, лишившись рассудка, потеряв человеческий облик...

Саламандра засунул толстые пальцы за пояс и взялся за веер, готовый выхватить его, расправить его смертоносное острие — эту гибкую гильотину. Но потом все же взял себя в руки и остановился, дыша тяжело и прерывисто.

— Нет, — выдохнул он. — Нет. Это было бы слишком просто.

Он убрал руку от пояса, развернулся и вышел неверной походкой за дверь.

Ронин стоял посреди зала боевой подготовки, слыша шум своего дыхания, напоминавшего шорох прибоя на пустынном берегу. В голове и во всем теле пульсировала жгучая боль. Но он едва ли ее ощущал. Он думал: «Теперь мы опозорены. Оба».

— Что теперь? — крикнул ему Боррос.

Они болтались в воздухе. Метрах в двадцати внизу вырисовывались нижние склоны утеса. Но веревки закончились. Им не хватило каких-то пары десятков метров.

— Не хватает, — сказал колдун и ударил ногой о скалу, чтобы остановить верчение, но лишь усилил его.

— Не дергайся, — посоветовал Ронин. — Расслабься.

— Сил никаких не осталось, — жалобно крикнул Боррос. — Все, я сдох.

— Тогда береги дыхание, — рассудительно заметил Ронин.

Он снова всмотрелся вниз. В неверном свете бледной луны, почти закрытой густыми плывущими облаками, он сумел разглядеть только площадку свежевыпавшего снега, покрывающего верхний склон. Но какова, интересно, его глубина? Сняв с запястья молоточек, он запустил его вниз. Молоточек упал в снег и исчез.