— Ты знал Г'фанда? — спросил Ронин.

— Да, конечно. Он мне очень помог с расшифровкой старинных рукописей. Открытия случались в каждом цикле, но те куски, которые нам удавалось расшифровать, лишь внушали беспочвенные надежды, поскольку потом выяснялось, что это — всего лишь обрывки, без начала и конца.

— Когда мы были в Городе, — сказал Ронин, — он останавливался на каждом углу, чтобы прочесть высеченные на зданиях письмена.

Колдун кивнул.

— Да. Могу представить его волнение. Такой кладезь знаний.

Он полез в ящик под койкой и достал пищевые концентраты. Он предложил поесть и Ронину, а когда тот мотнул головой, сел и некоторое время задумчиво жевал.

— Однажды, — продолжил Боррос слегка отстраненным голосом, — мы наткнулись на одну разорванную рукопись. Она была ужасно старой и настолько пересохшей, что три цикла ушло только на то, чтобы тщательно ее расправить и начать читать письмена, восстанавливая недостающие буквы. Потом Г'фанд занялся расшифровкой, а я потерял к этому интерес, поскольку в то время как раз начал работать над собственным проектом. Несколько циклов спустя он пришел ко мне и сказал, что ничуть не продвинулся в расшифровке: все письмена оказались совершенно ему незнакомыми и не напоминали ни один из изученных им языков.

Я рассмеялся и спросил: «Ну хорошо, чем же я могу помочь? Ты — куда более опытный переводчик, чем я». — «Не знаю, — сказал он, — но пойдем все равно посмотрим».

Разобрать письмена, озадачившие Г'фанда, для меня не составило никакого труда. Едва я взглянул на манускрипт, знаки древнего алфавита всплыли в памяти с такой отчетливостью, что мне пришлось скрывать свое изумление, и я тут же возблагодарил судьбу за свое необычное образование. Этот забытый — и, как я полагал, бесполезный — язык я учил еще в детстве.

В рукописи был предсказан переворот в законах нашего мира — законах, казавшихся незыблемыми. «Когда будет свергнут фундамент науки, тогда вострепещет человек перед истинным могуществом.