С каждым днём она словно приходила в себя после долгого, болезненного забытья. Иногда чувства резко обострялись — и каждое пятнышко на стене, каждый скрип, доносившийся из углов старого дома, каждый оттенок запаха — становились почти непереносимо сильными, изобилующими деталями, заслуживающими того, чтобы всматриваться и вслушиваться бесконечно. И руки. Те руки, что отодвигали засов, чтобы впустить всадников внутрь, действительно принадлежали старухе — высохшие, узловатые, с тонкой бледной кожей, испещрённой тёмными пятнышками. Теперь… она вновь и вновь осматривала себя… мнимая старость пропала без следа. Что происходит? Где она и кто она?…

— Я не отсюда родом, — услышала она как-то свой собственный голос и едва не подпрыгнула от неожиданности. Голос тоже стал моложе. Во всяком случае, уже не был глухим, угасшим, истёртым… В доме не было ни одного зеркала. А много ли увидишь в бадье с водой? Хорошо ещё, что колодец совсем рядом с домом, до реки в такую метель можно и не дойти.

И в доме находился кто-то ещё.

Чей-то взгляд, пристальный и цепкий, время от времени обжигал прикосновением затылок. Но, как стремительно ни пыталась она оборачиваться — никого так и не смогла заметить. Однако кто-то всё же был.

Возможно, это был какой-нибудь домовой. Или в кого там верили здешние жители? Сама она не помнила своего детства, но, обходя нехитрый двор, время от времени замечала, что оставляет — видимо, в моменты своего беспамятства — разнообразные мелкие подношения. Кому? Неизвестно. Кусочки сухарей с блюдечком воды. Немного каши. И так далее… И кто-то подчищал всё оставленное, до последней крупинки. Крысы? Вполне возможно… Или кто-то из безвредной нечисти, которую полагалось всячески ублажать?

Сегодня она впервые не оставила нигде ни крошки и таинственный взгляд преследовал её весь день.

Чем занять себя человеку, запертому метелью в четырёх стенах дома?

Чудо, что в сарае нашлось достаточно дров и угля, чтобы как-то пережить время холодов.