Энки улыбнулся.

— Слова нет. А ведь было, наверное, когда-то. Шли долго. Наконец повезло братьям: Энки подстрелил зайца. Высекли огонь, развели костер, зажарили добычу. Орми у костра разомлел и разговорился:

— Разве плохо? Что бы всем людям так не жить? Не скажешь? Отчего все друг друга жрут? Как самим-то не тошно?

— А что, — сказал Энки, — может, правы-то они, а мы — выродки, вот нам и кажется, что все не так.

— Думал я об этом. Неправда. Ты на зверей погляди. Кто из них своих детенышей жрет? А если б могли они говорить, кто из них назвал бы свою жизнь «страданием», а смерть — «благом»?

Энки долго молчал, смотрел на брата. Наконец сказал:

— Вырос ты, Орми. Пора тебе одну вещь показать.

— Что за вещь? Покажи.

— Вот что: давай шкурами поменяемся.

Орми поглядел на брата с сомнением.

— Твоя-то шкура незавидная. Гляди, вся шерсть вылезла. А у меня новая совсем.

— Врешь, добрая шкура. Не замерзнешь. Старая только. Да дело не в шерсти! Вот, гляди.

Энки снял шкуру, бросил на снег мехом вниз. А с изнанки вся она была в черных пятнышках.

— Тьфу! Ты что, блох на ней давил?

— Дурак ты! Рассмотри получше.

Орми пригляделся. Пятнышки и впрямь были занятные. Маленькие, а все разные. Где вроде как и в самом деле блошка раздавленная, где комарик, где паучок, где травинка прилипла. От этих черточек и точек рябило в глазах.

— Ну, давай одевайся, холодно так сидеть-то. А с метинками потом разберешься.

Переоделись.

— Что хоть это такое? — спросил Орми. Энки огляделся, словно их могли подслушать, и сказал чуть слышно:

— Это, брат, знаки.

— Чего?

— Ну, знаки. Вот если упыриный след на снегу увидишь, что сможешь сказать?

— Упырь прошел. Ну, еще скажу, когда прошел и куда, торопился ли, нес ли кого, голоден или сыт.