— Рад стараться, господин сотник!

— Кхе! Красота, едрена матрена… Михайла! Ты мне голову не крути! Все равно с мысли не собьешь! Я тебе приказывал: уймись?

— Так точно, господин сотник!

— Так вот: посиди-ка ты дома, внучек, коли раненый, так и отдыхай, лечись. За ворота — ни ногой, ни костылем! Запрещаю!

«Домашний арест, допрыгались, сэр».

— Слушаюсь, господин сотник!

— То-то же. Кхе! Листвяна, где там моя чарка? И парням пожрать.

* * *

После обеда, дед, размякший и подобревший, уединился с Мишкой в горнице.

— Ну, Михайла, что там с Нинеей?

— Деда, погоди. Скажи, а нельзя было девку не казнить? Ну, наказать как-нибудь…

— Тьфу, что б тебя… Только отходить начал! Думаешь, мне в удовольствие было? Я за свою жизнь всякого навидался… тебе и не снилось, а девку молодую, да красивую к смерти приговаривать первый раз довелось. — Дед помолчал, потеребил бороду. — Нельзя было не казнить! В селе, вместе с бабами и детишками, около семи сотен душ — вольных. И только шесть десятков строевых ратников. А холопов, вместе с новыми, аж за четыре сотни набирается. Если слабину дать… Не дай Бог. Задавим, конечно, но и сами кровью умоемся. — Дед досадливо стукнул кулаком по колену. — Черт тебя дернул Афоне такой подарок сделать!

— Не эту семью, так другую бы получил, если б доли не лишили.

— То-то, что другую! В последнюю очередь, после десятников и тех у кого серебряное кольцо. В семьях, которые по нижним жребиям шли, таких красивых девок не было! А ты самый верхний жребий вытянул, такой соблазн. Лука верно сказал: кривые дорожки до добра не доводят. — Дед снова поскреб в бороде. — Ты думаешь: мы жадные — себе получше, молодым ратникам похуже? Дурак! Молодому ратнику нужно то, что ему хозяйство поднять поможет — работники. Такие жребии вниз и кладут. А для баловства у него жена молодая есть или любовница, или то и другое вместе. А тут — две девки-красавицы — сплошное искушение.