— Кто твердил мне, что человек, прикованный недугом к ложу, не должен вскакивать, почуяв прилив сил? — проворчал ученик, останавливаясь, чтобы перевести дух. — Кто уверял, что соки жизни отхлынут от головы и сердца и душа на время отлетит, как во сне?

— Прости старого дуралея. Увы, врачеватели хуже всего исцеляют собственные хвори. Но не тревожься, этих самых соков осталось во мне всего по капле, так что большого вреда не будет. Я должен был поговорить с тобой напоследок.

Отмар наконец втащил старика в просторную круглую комнату, в которой ничто не намекало на род занятий хозяина. Не было здесь ни черепов, ни чучел крокодилов, змей или прочих гадов, ни стеклянных колб и реторт с ядами и приворотным зельем, ни фолиантов, переплетенных в человеческую кожу. К стене жался небольшой очаг, который топили вчерную, порядком закоптив стены. Колченогий табурет, какие попадаются только в самых затрапезных харчевнях, соседствовал с огромным тяжелым креслом, настоящим троном, искусно украшенным резьбой. Под стать креслу был низкий массивный стол на львиных лапах. Королевскому ложу под линялым гобеленовым балдахином приходилось мириться с оскорбительной близостью грубого топчана, накрытого шкурами. Словом, комната напоминала чердак, куда снесли отслужившую меблировку.

Уложив старца на необъятную кровать под пыльный полог, ученик чародея отер пот со лба и спросил:

— Что ты там толковал про последний разговор? Верно, бредишь?

— Мы ведь оба знаем, что предвещает этот удивительный всплеск сил. Истлевшая оболочка тщится удержать в себе неподвластное распаду и гниению. Ты должен радоваться за меня: скоро я ускользну из темницы.