— Могу ли я спросить, — с угрозой начал отец, взмахом руки прерывая жену, — как и на что ты собираешься жить, бросив свой Цех? — Не знаю, отец, и это меня совершенно не заботит. Во всяком случае, тебе я не доставлю неприятностей, ибо… — Торик опять грохнул кулаком по столу, — меня не будет здесь до скончания жизни! На Перне два огромных континента, и я намерен повидать все, что сумею. Я честно просил тебя, отец, даровать мне знак путешественника и свое благословение — ты не дал мне ни того, ни другого. Так что я отправлюсь на баркасе Тралла.

— Отправляйся на этот грязном баркасе, Торик! — прогремел мастер, когда его сын, которому едва стукнуло восемнадцать Оборотов, направился к двери, сдернув по дороге с крючка свою куртку. — Отправляйся, и не будет у тебя ни холда, ни Цеха, ни отчего крова! Я заплачу арфистам, чтобы они объявили об этом во всех поселениях!

Дверь хлопнула так сильно; что щеколда подскочила и створка распахнулась опять, раскачиваясь на скрипучих петлях. Домочадцы застыли за столом, пораженные такой развязкой этого дня, наполненного тяжелой работой. Мастер ждал, прислушиваясь к удалявшемуся топоту подкованных железом башмаков. Когда все звуки замерли вдали, он опустился на свое место и, взглянув на старшего сына, все еще сидевшего с раскрытым ртом, сказал:

— Эти петли не худо бы смазать, Бревер. Займись-ка после обеда. Несмотря на обыденность слов, голос его был полон сдержанной горечи. Мать Торика всхлипнула, но он не обратил внимания на жену. Ни разу за всю оставшуюся жизнь мастер рыболовов с Исты не упомянет своего второго сына — даже тогда, когда пятеро из девяти его отпрысков вслед за братом покинут высокогорный остров.

В одном из холдов Керуна, зимой, два Оборота спустя…

— Говорила я тебе, муж, что она белоручка… тогда говорила, и сейчас повторю. Больше ноги ее в нашем холде не будет!

— Но сейчас зима, жена…