Крайняя тётка непонятной наружности в мохеровой кофте резко возмутилась:

— Значит женщинам он место от своей хреновины освободить не захотел. У нас может рассада нежная, её на полу держать нельзя, двинет какой-нибудь ногой и сколько труда насмарку.

— Женщина, ваша рассада может постоять и на полу — буркнул я.

— А вот лук могут и стукнуть, а он денег стоит. — и тут я понял, что попал, видно день у этих дам в связи с ранней побудкой не задался с самого начала, и дамам срочно требовалось на ком-то оторваться.

— Развалился тут как фонбарон, а женщины тут разместится не могут, совсем молодёжь оборзела, обвешался какой-то хренью как бомж и расставил на весь вагон железок, да ещё и выступает!

— И вообще, спрятал харю свою и приличных женщин оскорбляет! Булькнула вторая соседка с корзинкой на коленях, из которой выглядывала тщедушная рассада "А-ля чернобыльская конопля".

— Да пьяный он, вот и морду прячет!

Поддакнула последняя жертва приусадебного хозяйства.

— Вы уверены, что хотите увидеть моё лицо? — Уже начиная внутри истерически подхихикивать, замогильным голосом произнёс я.

— Что с похмелья-то хари стесняешься! Вот молодёжь, нажрутся самогонки, а на утро харями-то синими, да похмельными светят, пьяни несусветные!

Достав из кармана руки, я протянул их к капюшону, с тихим шелестом шёлковой основы плаща в полумраке вагона сгустившейся тенью проявились кисти, на которых мрачно блеснули отполированные, чёрные в тон коже, кинжальные когти. Потянув за края капюшона, я стянул его с головы, обнажив молочно-белые волосы и иссиня чёрное лицо. Раскрыл алые, без белков и зрачков глаза, и произнёс:

— С добрым утром садоводы-огородники! — широко улыбнувшись увеличенными в прошлом месяце у знакомого стоматолога клыками.

Глава 2

— Пурум-пурум-пурум! Вопилки!

— Тарам-парам! — А, чёрт — дальше не помню. — Напевая примерно такую ахинею, я медленно двигался в сторону леска, выглядывающего из-за развалин полустанка.