На живот легли две холодные пластинки листьев. От неожиданности Эльтдон дернулся, но потом затих. И подумал: кентавр так неслышно передвигается по лесу, что даже он, эльф бывалый, не смог уловить звук его шагов.

А тот широко улыбнулся:

- Слышь, браток, ты еще маленько потерпи. Боль - она скоро пройдет, но яд-то останется. Так я тебя свезу к нам в стойбище, к Фтилу - он, слышь, мигом тебя на копыта, то бишь на ноги, поставит. Так что ты потерпи, браток.

"Потерплю, - сонно подумал Эльтдон, - только ты, браток, вези меня поскорее. Куда хочешь вези, хоть к Фтилу, хоть к троллям в пасть, только давай поскорее. А то я, боюсь, помру раньше, чем свезешь".

Кентавр принял молчание пострадавшего за согласие, взвалил его на свой широкий круп, подхватил с земли тарр, сбросив с него тушу амфибии, и поскакал через чащу к стойбищу. И Эльтдон понял, что по наивности своей ошибался, считая, что боль от яда лягушки - самое тяжкое страдание. Ветви хлестали его по телу, голова качалась из стороны в сторону, а в мозгу метался, не находя выхода, сочный бас: "Свезу. Так что ты потерпи, браток".

2

Хиинит уже вторую неделю не могла заснуть. Она влюбилась. И в кого? В того, кто никогда не станет ее мужем. Даже если выживет. И потом, она-то прекрасно понимала, что женское имя, которое выкрикивают в горячечном бреду, зависнув между жизнью и смертью, не может принадлежать матери. Потому что по-настоящему у сына для матери есть только одно имя: Мама.

"...Даже если выживет". А глядя на усталое осунувшееся лицо Вдовой, на мешки под ее глазами, Хиинит понимала - не выживет. Умом понимала, а сердцем... - сердцем уже поздно было что-либо понимать. Потому что она влюбилась.

Она долго ходила, не решаясь спросить у матери прямо: "Что с незнакомцем?" Но сегодня утром Хиинит не вытерпела. И поинтересовалась - как бы мимоходом, невзначай.