От паука исходила такая холодящая волна угрозы, что Мнмэрд машинально потянулся за секирой, надеясь только на одно: что успеет. Он успел - и с сильным замахом опустил смертоносный полумесяц на влажноватое черное тело. Паук поджал лапы, дернул ими и издох, разрубленный на две половинки, истекающие вязкой белесой жидкостью. Правда, в последнее мгновение жизни он ухитрился издать нечто среднее между полуписком-полустоном, и Мнмэрд содрогнулся: так этот звук резанул по ушам - ровно заостренным лезвием бритвы. Это настолько напоминало призыв о помощи, что парень опасливо посмотрел назад, ожидая нападения. Хотя откуда ему взяться, нападению-то, альв здесь один, если не считать двух половинок мертвого паука.

За изгибом коридора родился тихий легкий шорох - как звук падающей паутинки. Он прозвучал почти неслышно, но так, что парень потерял всякое желание идти дальше и встречаться с источником этого звука. Мнмэрд поудобнее перехватил секиру и стал осторожно пятиться назад по тоннелю. За очередным поворотом горянин развернулся и поспешил прочь - подальше от угрожающе вкрадчивого шороха.

Только оказавшись среди расписных стен жилых коридоров, Мнмэрд позволил себе зачехлить оружие и немного расслабиться. Впрочем, спрятал он секиру скорее потому, что ее обнаженное лезвие могло быть неправильно истолковано троллями, а объяснять, что произошло, ему не хотелось. К тому же Мнмэрд сам не до конца понимал, почему тролли допустили, чтобы в Ролне пауки - и тем более такие пауки! - откладывали яйца.

Он еще немного побродил по городу, нигде надолго не задерживаясь. В сознании все время тревожно билась какая-то мысль, но уловить ее не удавалось.

Это как-то касалось случившегося в том заброшенном отростке, это...

В конце концов Мнмэрд развернулся и поспешил обратно. Уже приблизившись, он снова расчехлил секиру, не отдавая себе отчета, почему поступает именно так.

Здесь витал тяжелый, густой запах смерти. Рядом с разрубленным и уже успевшим высохнуть сморщенным трупиком паука лежал лицом вниз тролль-попрошайка, тот самый, с черной повязкой на глазу. Правда, голова его, оторванная, темнела у дальней стены: "Дай старику на пропитание, сколько можешь, дай, дай..."