Соседи стали шептаться за спиной Мариссы – найдёныш-то слабоумный, не зря на межи оставили. Сначала Марисса ждала – ведь бывает так, заговорит попозже. Потом впала в отчаянье, потом раскаялась, что не сдала в приют обузу – стыда бы такого не натерпелась, а однажды, прийдя домой с утренней дойки, застала дома чудную картину.

– …ты не бойся, Молчун. Я мамке не скажу, что это ты её любимую чашку расписную разбил. – говорил детский басок из-за приоткрытой двери.

"Вот шалопай! Опять соседский мальчонка у нас сидит – как мёдом намазано, хоть тряпкой гони" – подумала Марисса, перехватывая полотенце и заходя в комнату. За столом сидели Молчун, Джуня и… больше никого. Ну кошак. А говорил кто?!

– Джуня, Джуня, деточка, это ты сказала? Ты? Скажи маме! Скажи, я не буду Молчуна ругать, только скажи!

– Мамуль, ты чего голосишь? – невинно поинтересовалась негодница, как будто ничего ТАКОГО не произошло.

С тех пор все выселки знали, что Джуня – чудо ребёнок, что она говорит как семилетняя, и откуда всё знает – не понятно, но о-о-очень интересно. И Марисса опять купалась во всеобщем внимании и уважении – как же, вырастила сиротку, выучила, ночей не спала а ребёнка выправила. Восторги поутихли через какое-то время, началась спокойная и довольная жизнь, пока не грянула беда…

Во двор вбежали дети – гурьбой, к криками, в глазах – ужас.

– Тётя Риса! Тётя Риса! Джуня!… Мы не виноваты!… Мы к Ценю, а его нет! Джуня!… Вот…

Из-за спин выдвинулся старшой старостин сын, протягивая на руках чей-то скелет – так сначала подумала Марисса, разглядывая явно человеческое, но неестественно тощее серое тельце, обвисшее на руках Кирина. Одежда была Джурайкина, но Джу – ладненькая пятилетняя девочка, с румянцем во всю щёку, крепенькими ножками, пухлыми ручками, а то, что держал в руках Кирин, не было её Джуней. Ботиночки, в которые только сегодня утром Джуня еле запихнула ножки-подушечки, держались на одних завязках. Скелетик открыл глазки, и тут Марисса поняла, что это её найдёныш – на неё смотрели серьёзные серые глазки, в глубине которых плескались боль и недоумение.