- Вентиль закрути, - бросил ей Туман, и Кикимора тут же послушно заткнулась. - Надо кого-то со стороны завалить.

- И кого?

- У теплоцентрали на Фруктовой бомжара живет. Его и завалим.

- А чего он тебе? - удивился Тюрьма.

- А ничего... Три года его, суку, знаю. С мамашей моей квасил и квасил. Во, - Туман ощерился, демонстрируя ряд зубов, в котором чернел провал. - Зуб, сука помойная, высадил.

- Давай лучше наваляем, - предложил Шварц.

- Наваляем... Он в два раза тебя шире. Кулак - во... Его мочить сразу надо.

Энтузиазма по этому поводу ни у кого, кроме Тумана, не возникло. Но ему, наконец, удалось уговорить корешей.

- А ты знаешь, где он? - спросил Туман.

- В восемь утра на электричку попрется, - сказал Туман. - У него в Москве точка. Милостыню просит. Я знаю его маршрут.

***

Рука, которую он держал под рубахой, вспотела. Пальцы впились в рукоятку пистолета, будто замерзли на ней, и, казалось, разморозить их уже не в силах никому.

Сознание у Тумана будто раздвоилось. Одна часть взирала на все с холодным интересом стороннего зрителя. Другая металась где-то в области сердца и гнала по жилам кровь, сжимала все изнутри и толкала в мозг дурные предчувствия и мысли.

Вдруг возникла дурацкая и страшноватенькая картинка - вот он вынимает пистолет, жмет на спусковой крючок, а железяка оказывается бесполезной. И он с Гусем, так звали того татуированного, прошедшего половину зон России бомжа, оказывается лицом к лицу. Какие кулаки у Гуся - он помнил отлично.

Дрожь опять прошла по телу. Туман не верил, что отважится подойти и выстрелить. И мечтал, чтобы Гусь, постоянно отправляющийся по утрам по этому маршруту, на этот раз передумал, или заболел, или его повязала милиция, а еще лучше, чтобы он просто сдох от левой водки.

Раздался леденящий душу вопль. У Тумана едва не выпрыгнуло сердце... Оказалось - вопят сцепившиеся коты.

Туман с трудом разомкнул вспотевшие пальцы и потряс рукой, возвращая в нее кровообращение. Все, пора успокоиться. Тюрьма, маячивший вдалеке, около перекопанной еще полгода назад траншеи, над которой шли широкие трубы, не должен видеть, что он трясется. Туман, мало что знавший в жизни, тем не менее выучил: если хочешь верховодить в шобле, никогда нельзя показывать слабость.