Мне стало немного грустно. Везет же кому-то! А тут… У таких, как я, есть только три пути. Первый, работать живым экспонатом в музее истории. Значиться под табличкой «Техноандерталец. ХХ или около того век». Второй, устроится в цирк, и выступать с труппой лилипутов и уродов. Получать через день помидорами по морде и при этом счастливо улыбаться.

И третий, тот который выбрал я. Вольнонаемный охотник за бабочками. Хуже некуда.

Стюардесса почувствовала поясницей взгляд и обернулась. Причем второй подбородок повернулся гораздо позднее, чем все остальное стройное тело. Она посмотрела на меня таким взглядом, что я быстренько засунул голову обратно. Нет ничего обиднее, когда на тебя смотрят вот так. Словно в пустоту.

Ну и пусть. Пошли они все. Отдохну пару дней, найду нового толстосума и поминай, как звали. Лучше уж полгода с «нянькой», чем вот так.

Нет ничего приятнее, чем посадка тяжелого челнока. Скрип железа, крики пассажиров. Ящики, плохо закрепленные на своих местах, мотаются по багажному отделению. И иногда стюардесса, непостижимым образом увертывающаяся от летающих ящиков, радостно перекрикивает весь этот шум:

— Пакеты экономь! Капсулы не трогать! Терпите, миленькие.

Под конец челнок обрушивается всей массой на посадочное поле и удача, если шасси вышли из чрева железного монстра. Это случается редко, но, все же, случается.

Нам повезло. Челнок сумел таки высунуть пять из десяти колес, и мы достаточно мягко вспахали бетон, закончив тормозной путь практически у самого вокзала. Двигатели, издав последний, прощальный стон, замолчали, окуная находящихся в челноке пассажиров в гробовую тишину. Только редкие всхлипывания, доносящиеся откуда-то из-за переборок.

— Сели родимые. Сели, — стюардесса скинула упавший на нее металлический ящик с надписью «Глубинная буровая установка. Не кантовать» и принялась обтираться платком. Потом, сообразив, что должностные обязанности требуют от нее совершенно других действий, быстренько пробежала по багажному отделению, подсчитывая нанесенный посадкой ущерб.