Но они лишь гримасничали и пускали слюни с этим их медленным, шевелением губ, которое так напоминает беззвучное бормотание. А потом они сгрудились над Мартой, точно так же, как я изобразил их в этой проклятой скульптуре. Только там были десятки этих созданий, а не семеро. Я не могу описать, как это случилось, но вдруг их жуткие когти достали Марту, они схватили ее и тянули за руки и ноги. Она закричала – надеюсь, что никогда больше мне не доведется слышать другой крик, столь же полный жестокой агонии и душераздирающего страха. И я понял, что она покорилась им, сознательно или же в приступе ужаса, и они уносили ее.

На короткий миг мастерская исчезла – была лишь длинная, серая, вязкая равнина под сводами адских паров, извивающихся, как миллион омерзительно искривленных драконов. Марта тонула в этой трясине, и жуткие создания полностью закрыли ее; все новые и новые сотни раздутых бесформенных болотных тварей прибывали с каждой стороны, борясь друг с другом за место, погружаясь вместе с ней в свой родной ил. Потом все исчезло, и я остался стоять здесь, в студии, один на один с этими чертовыми скульптурами.

Он помолчал немного, глядя тоскливыми безутешными глазами в пол. Затем:

– Это было ужасно, Филипп, и я никогда себе не прощу, что связался с этими чудищами. Я, верно, был не в себе, но я всегда стремился создать что-то действительно стоящее в области гротеска и мистики. Я не думаю, что ты когда-либо предполагал, принимая во внимание мои прошлые нудные работы, что я испытывал подлинную тягу к таким вещам. Я хотел достигнуть в скульптуре того, чего По, Лавкрафт и Бодлер добились в литературе, а Ропс и Гойя – в изобразительном искусстве.

Вот что привело меня в потусторонний мир, когда я осознал свои пределы. Я понял, что, прежде чем изображать жителей невидимых миров, я должен увидеть их. Я хотел этого. Я жаждал этой силы воображения больше всего на свете. И тогда однажды я обнаружил, что обладаю даром вызывать невидимое…