Больше ничего за время раздачи пищи не случилось, но Дэйн не мог есть до тех пор, пока Даллит, ставшая белее полотна, из которого было сшито ее платье, не удалилась в женскую комнату, не в силах сдержать подкатившие к горлу позывы рвоты. Только тогда Марш, заставив себя вспомнить о самодисциплине, усилием воли принудил себя приступить к трапезе. Кому-кому, а уж ему-то следовало бы помнить о том, что Даллит отражает его настроения…

Лишний раз получив тому подтверждение, Дэйн упрямо жевал пищу, стараясь не думать о неудачливом бунтаре, пока не вернулась трясущаяся, посеревшая Даллит. Марш кормил ее кусочками еды со своего собственного подноса, пока щеки девушки не порозовели. Дэйн сидел рядом с ней до тех пор, пока она не уснула. Раненый в соседней камере стонал, бился в конвульсиях, пена шла у него изо рта. Несмотря на то что сокамерники ухаживали за несчастным, тот все равно скончался среди ночи. На следующее утро, закончив разносить завтрак, мехары уволокли бездыханное тело.

Когда труп проносили мимо решеток камер, в коридоре стояла тишина, но едва мехары ушли, услышав ставшее уже привычным лязганье замков, заключенные осмелели. Оцепенение словно в один миг покинуло узников, и, убедившись, что тюремщики не вернутся, все заговорили разом.

Дэйн заметил, что Аратак стоит рядом с ним. Человек-ящерица положил свою когтистую лапу на плечо Марша и сказал:

— Вчера мне показалось, что ты собираешься за здорово живешь расстаться со своей жизнью, как этот бедняга…

— И верно, я уже готов был рвануться ему на помощь, но не в моих правилах кончать жизнь самоубийством. Я вовремя сообразил, что именно этого он и добивался. Однако, если бы мы все как один пришли ему на помощь, нам бы удалось вырваться.

— Да, — согласился Аратак. — Я думал о том же самом. Но необходимо тщательно все спланировать и продумать. Бросаться очертя голову на вооруженных противников в надежде, что остальные поддержат тебя, это не решение нашей проблемы. Высказывание Божественного Яйца гласит, что глуп тот, кто слишком высоко ценит свою жизнь, но тот, кто ценит ее столь низко, что готов в любую минуту из-за собственного безрассудства расстаться с ней, глуп вдвойне.