Но от изумления Баркер забыл напрочь все, что собирался сказать. О да! Предложенная плата выглядела впечатляюще. Генри быстро пришел в себя и не без веселой иронии подумал, что вот — жизнь, похоже, удалась. Грустишь себе в борделе, обложенный с двух сторон сговорчивыми девочками. Ты молод, здоров, силен. Немного на мели, приятно навеселе… И тут раз — очень своевременно небольшое состояние врывается без стука в комнату и шепчет сладенько: «Бери меня, Красавчик». Любой другой парень в Чикаго и его окрестностях вцепился бы в такой шанс, не раздумывая. Но не он!

Генри Баркеру недавно стукнуло три десятка лет, пятнадцать из которых он занимался тем, что нарушал закон. Нюх на тухлый сыр в мышеловке был у него преотменный. Он чуял подставу, как матерый койот чует падаль, и даже при малейшем сомнении предпочитал отказываться от выгодного на первый взгляд заказа. В противном случае разве дожил бы Красавчик до этого томного вечера? До вечера, когда, абсолютно голый, слегка нетрезвый, почти разорившийся и от этого немного печальный, он лениво разглядывал странного незнакомца, ласкал указательным пальцем спусковой крючок и намеревался тотчас же оформить «щедрому» гостю билет в один конец.

Но тут Печатка озвучил вторую часть предложения, и Генри опешил снова. Он вытер ладонью пот со лба, осторожно положил «кольт» на тумбу, нагнулся, поднял с пола полотенце и снова обмотался им, став похожим на римлянина. Несмотря на то что пулевые шрамы на груди и мешали абсолютному сходству, любой модный скульптор, очутись он сейчас в заведении Бет, вполне мог бы на скорую руку сваять с Баркера статую удивленного легионера. Безупречно сложенного, очень мускулистого, очень загорелого, очень светловолосого, ослепительно синеглазого и чертовски привлекательного легионера, получившего прозвище Красавчик от самой Толстухи Бет, которая в чем, в чем, а в мужчинах знала толк.