Нет, он брал с собой оружие не для того, чтобы пользоваться им. Он очень не хочет стрелять, очень. Но пути назад уже нет, а играть приходится наверняка. Тут уж кто кого, знаете ли. Все преимущества пока на стороне старого вождя: то, что он вошел сюда раньше почти на десять минут, вся его простая и здоровая жизнь в этих девственных горах, питание высокоценными белковыми продуктами, о которых можно только мечтать. Да и дыхание, конечно, - тридцать лет бегать за козами и оленями по свежему воздуху, это не пустяк. Поэтому пистолет, пожалуй, только уравнивает шансы. Да, безусловно, только уравнивает.

Хватит. Точка. Не о том надо думать. Уже показался свет, солнечный свет, в котором толкутся пылинки. Теперь минуту постоять, привыкнуть к солнцу и вытереть о замшу влажные ладони. И - вперед.

Вождь будет сидеть на теплом камне метрах в тридцати от входа в долину. Увидев противника, он встанет, вытянется во весь свой немалый рост и чуть пригнется, приняв боевую стойку. Давид пойдет на него, ничего не видя, кроме широкого заросшего лица и постепенно поднимая пистолет: нельзя тратить драгоценные патроны зря, чтобы наверняка, одним выстрелом. Волна ненависти, самой страшной ненависти к врагу, когда причиной - ты сам, накатит на него: "Какие уж тут правила, какое уж там дзюдо, это ж зверь, дикий зверь, с ними нельзя иначе." Со злой радостью увидит Давид испуг и изумление на лице врага и даже засмеется слегка, когда вождь метнется в сторону скользящим шагом и, как змея, уползет за кусты, за камни: "Ничего, никуда ты от меня не денешься, времени у нас - до самого вечера. Все равно поймаю тебя на мушку!" - мысленно, все с той же злой радостью скажет он старому вождю. Но нехорошее уже шевельнется в душе - предчувствие непоправимого.