— Стопроцентная раскрываемость? — опустив карты так, что они становились видны всем партнерам, вопрошал Шершавин. Очки его при этом съезжали на кончик красного мясистого носа. — Да это же форменный абсурд, господа собутыльники! Как же, в таком случае, быть со сверхъестественными понятиями, позвольте спросить? Шел, к примеру, человек по улице, и вдруг — р-раз! — и нет его. Растворился в атмосфере или инопланетяне его похитили. Живого нет и трупа нет. Согласны?

Шершавин слыл непереубедимым материалистом, оттого слова о сверхъестественных явлениях звучали в его устах саркастически. Впрочем, иногда такая затравка приводила к неожиданным поворотам в беседах, но даже если и не приводила ни к чему, однокаминщики все равно были благодарны опальному сановнику за те несколько часов, которые им удавалось провести в изоляции от опостылевшего быта.

— И сколько же процентов нераскрытых дел вы предполагаете списать на чудо, Георгий Наумович?.. — вопрошали они. — Вот это король… поверх вашего валета, извольте!

— Щедро, однако… А все зависит исключительно от расположения планет. Если в этом месяце во, Вселенной властвует Нептун — до десяти. Предположим, лунатизм, Ксюша. Человек, не просыпаясь, шел себе по карнизу. Потом проснулся и упал. Труп есть, повода для самоубийства нет. Следов тоже, конечно, никаких… вот вам бубнового туза… и не извольте беспокоиться. А эту козырную в придачу. Каково?

Довгаль жевал ус, мычал, как скромница при родовых схватках, и, неотрывно глядя на оставшиеся карты, выдвигал контрдовод:

— Лунатизм, почтеннейший, есть не что иное, как психопатологический синдром, при коем наблюдение у психиатра или свидетельства ближайших родственников могут привести к весьма убедительной версии. Сдаю карты, беру тайм-аут и предаюсь кальвадосу, господа.