— Ты излишне эмоционален сегодня. Я не согласен с твоей оценкой происходящего.
— Ты и не можешь согласиться, — перебил его Голиков совершенно спокойным тоном. Тоном, в котором Чабисов услышал прежние нотки властности и решимости, столь характерные для его шефа двадцатилетней давности.
— Ты и не можешь согласиться, потому что ты стал частью их проекта. Ты — не русский человек. Волей-неволей ты, как и практически все мои бывшие соратники, вы все мимикрировали. Вас уже ничего не связывает ни с Россией, ни с ее будущим. Ваши деньги там. Ваши жены там. Ваши дети там. Вы сами здесь находитесь по вахтовому методу. Прилетел, разделил очередной кусок, улетел в Альбионы. Вы целенаправленно привели страну к гибели, оправдывая свои поступки всяк на свой лад. Люди вы взрослые. Поступайте, как считаете нужным. Я не намерен вас в чем-то убеждать. Но я оставляю за собой право поступить так, как считаю нужным и справедливым. Я не хочу и не могу быть болваном в чужой игре. Не люблю интриг. Поэтому и пригласил тебя сегодня прийти. Мое решение окончательное. Это плод многолетних раздумий. Я не могу позволить рухнуть тому, что моя семья строила десятилетиями. И поэтому с завтрашнего дня начинаю работать против вас, — Голиков произнес все это спокойно и предельно жестко.
Чабисов даже не пытался его как-то переубедить. Он молча встал, протянул бывшему другу руку, которая, так и не найдя ответа, вынуждена была переместиться в карман собственных брюк, кивнул головой и пошел к выходу. Георгий Темирович молча проводил его до двери, после чего вернулся в гостиную, открыл бар, достал оттуда бутылку виски, налил почти полный с толстым дном стакан и в два глотка осушил его. Сегодня, после этого тяжелого для него разговора, он, может быть, впервые за последние несколько лет выспится. На душе стало легче. Настроение поднялось. Вскоре он уснул тут же в гостиной на диване.