Высоко над горами разошлись тонкие вечерние облака. Солнце было внизу, хотя здесь, в теплых широтах Мира, Названного Маанрек, не должно было потемнеть еще несколько часов. Но высоко наверху, на бесконечном ясном голубом небе плавали две почти полные луны. На юге возвышалась огромная радужная арка Колец, священного моста.

Ничего необычного не было в том, что облака долгого теплого дня сорок часов, пока солнце путешествовало над островами, - рассеиваются по мере того, как к ночи становится холодно. Однако Торрек, чья кожа еще ощущала ледяной поцелуй фиорда, подумал, что вселюбящий Римфар простер над ним руку, чтобы отдернуть завесу с небес как раз в то время, когда он вышел на берег к своему народу.

Его народ. В эту минуту он впервые ощутил, как что-то оттаяло в нем. Эти гибкие темнокожие высокоскулые люди сделали его своим, когда нашли его, безмолвного и беспомощного, в поле. Они учили его с той же терпеливой добротой, которую выказывали по отношению к своим детям, прощали ему ошибки и незнание, неизбежные для того, кто не прошел с ними свой путь от самого рождения.

А он в благодарность за все плавал на их каноэ, ловил рыбу, охотился, обрабатывал поля, дрался на их стороне, когда разбойники из Илленеса силой взяли Руст и вошли в Думетдин.

И народ возвел его в ранг, соответствующий его растущим возможностям, так что теперь он стал Пилотом. И все же он оставался бездомным. Он не сроднился с ними по-настоящему... до сегодня.

- Выпей, - произнес Старший Йенза, подавая ему древнюю серебряную чашу Совета.

Торрек опустился на колено и выпил нежное пряное вино.

- Пусть имя твое будет записано в списке Гарпунеров, - сказал Скрайб Гламм, - и когда в следующий раз Флот отправится за морскими змеями, дадут тебе хорошее копье, чтобы ты мог показать свое искусство.