Теперь, увидев, что на улице поймали флюка, Коль задернула шторы и включила музыку, чтобы заглушить звуки бойни. Это было что-то ближневосточное, быстрое и нестройное, а потому отвлекающее. Но избежать связанного с сезоном свежевания представления как такового было сложно. В этом районе было много энцев. Они вывешивали огромные лоскуты малахитовых шкур сушиться, словно белье. Шкуры шуршали на ночном ветру и пахли дегтем — то ли это был их естественный запах, то ли он появлялся после какой-то обработки. Но когда их подсвечивало солнце, зрелище было прекрасным. А затем энцы покрывали этими шкурами свои собственные тела. Коль не видела и не понимала, как они это делают, однако каждый сантиметр обычно серой кожи этих обнаженных поселенцев оказывался покрыт туго облегающей кожей флюков. Весь следующий сезон энцы выглядели словно скелеты, вырезанные из малахита. А потом по какой-то причине — Коль считала, что религиозной, потому что религией можно объяснить самое необъяснимое поведение, — плоть отскабливали или сбрасывали до следующего сезона свежевания.

Конечно, можно предположить, что в их собственном мире шкуры согревали их в холодное время года, хотя здесь сезон свежевания и приходился на лето. Но вот в изображениях не могло не быть религиозного смысла. Даже сейчас Коль, приглушив музыку, стояла у окна с чашкой чая в руке и смотрела на один из мясных манекенов, покачиваемый вечерним ветерком. Он свисал с шеста, торчащего из окна второго этажа. Как раз над головами тех, кто мог проходить ниже. По всему району их будут десятки, потому что настало время свежевания. Манекен представлял собой слегка антропоморфную фигуру, вырубленную из полупрозрачной белой плоти, скрывавшейся за прелестной шкурой какого-нибудь флюка.