Последний участок велосипедной трассы по извилистым проулкам на окраине Кембриджа оказался самым трудным. Улицы были забиты брошенными машинами, стоявшими в невообразимом беспорядке. Конечно, существует общенациональная программа восстановления и использования этих машин, но дальше многочисленных дебатов и дискуссий дело пока не шло. Ренфрю осторожно пробирался между раскуроченными автомобилями, с которых было снято все, что отвинчивается или отрывается. Они походили на безглазых и безногих пчел, в некоторых из них жили студенты. Когда он проезжал мимо, их сонные физиономии поворачивались в его сторону.

Подъехав к лабораторному корпусу Кавендиша, Ренфрю приковал велосипед к стойке. Мельком отметил, что в зоне парковки стоит только один автомобиль. “Неужто эта скотина Петерсон появился здесь так рано? Ведь еще нет 8.30”. Ренфрю быстро поднялся по ступенькам, почти пробежал через вестибюль. Этот новый комплекс из трех зданий он не отождествлял с лабораторией Кавендиша.

Тот, старый Кае, в котором Резерфорд открыл ядро атома, представлял собой кирпичное здание в центре Кембриджа. Теперь там размещается музей. Если посмотреть на эти новые здания со стороны Мэдингли-роуд, которая проходит в двухстах метрах отсюда, их можно принять за что угодно — страховой офис, фабрику или другое коммерческое предприятие, — но только не за научно-исследовательскую лабораторию. Когда в 70-х годах был построен “новый Кав”, он выглядел великолепно: цветовая гамма стен радовала глаз; в библиотеке, полки которой ломились от книг, полы были устланы коврами. Теперь — полутемные коридоры, многие лаборатории закрыты, а их оборудование демонтировано. Ренфрю прошел в свою лабораторию, в корпусе Мотт.

— Доброе утро, доктор Ренфрю.

— Это вы, Джейсон? Здравствуйте. Кто-нибудь появлялся?

— Да, приходил Джордж, включил форвакуумные насосы.

— Нет, я про посетителей. Я жду человека из Лондона, мистера Петерсона.