Я подсел к незнакомке с "другом самоубийц". Черные хлопья в ее стакане кружились в безостановочном танце, мне казалось, я слышу тихий шелест, когда они касаются стенок.
– Вы кого-нибудь ждете? - спрашиваю я.
– Может быть, вас... - бесцветно роняет она.
Мы собираем мозаику из раз и навсегда придуманных вопросов и заранее известных ответов. Черные хлопья кружатся бесконечным инвертированным снегопадом, а я не притрагиваюсь к мартини. Ее пальцы обнимают полосатую соломинку, как смычок, и из серых щупалец картины на столе вырастает крохотный игдрассиль.
– Я хочу, чтобы вы оставались со мной, - говорю я.
Она поднимается одним змеистым движением, стакан жалобно звякает об стол, разливая под корни игдрассилю черные звезды. Мне кажется, что вселенная замерла, и щупальца картины вросли мне в затылок, и невозможно вздохнуть.
Она - шизза.
***
Говорили, что они - результат неудачного эксперимента экологов, мутанты, иной биологический вид, сверхлюди...
Проще было считать, что их не существует.
Всегда женщины: с идеальными чертами лица, с нечеловечески плавными движениями, с холодной красотой произведения искусства. С двумя зрачками в каждом глазном яблоке. С кукольно гладкими телами, с тошнотворно колышущейся мембраной в груди, и все-таки - женщины.
Шиззы.
Ходили слухи, что они читают мысли, что они способны вскружить голову до безумия, что они способны доставить почти невыносимое наслаждение... Сейчас, увидев ее во плоти, я понимаю, что все это ложь. Чересчур мелко.
Она слишком не человек.
– Да, - говорит она.
И уходит, оставляя меня наедине с полным стаканом. Бармен понимающе скалится мне в лицо, игдрассиль втягивается обратно в картину, будто только присутствие шиззы удерживало псевдоживое щупальце.
Я медлю несколько минут, словно боюсь пойти за ней. Я думаю, что никогда больше не встречу ее.