Антрепренер заикался, извинялся, изворачивался, обещал Маме златые горы. Она обратила на него взгляд своих холодных, темных глаз и сказала:

- Полагаю, вы понимаете, что к завтрашнему утру у меня должно быть все? Я не могу репетировать, пока в моей уборной не будет голубых портьер*. И никаких эмалированных кувшинов и тазов. Все должно быть фаянсовое.

- Да, мадам.

С упавшим сердцем слушал антрепренер перечень абсолютно необходимых предметов, а когда Мама подошла к концу, то в награду удостоила его улыбкой; улыбки, которую редко можно было увидеть, но если это случалось, то она сулила райское блаженство.

Мы слушали их разговор, сгорая от нетерпения, и когда он закончился, с победным кличем бросились в коридор за сценой.

- Лови меня, Найэл! Не поймаешь, не поймаешь, - крикнула Мария и, миновав дверь на сцену и коридор перед зрительным залом, вбежала в темный партер. Прыгая через кресло, она порвала сиденье, и, преследуемая Найэлом, стала бегать между рядами, срываяпыльные чехлы и бросая их на пол. Занавес был поднят, и беспомощный, лишившийся дара речи антрепренер стоял на сцене, одним глазом уставясь на нас, другим на Папу.

- Подождите меня, подождите, - просила Селия и не слишком проворная по причине своей полноты и коротких ножек, как всегда, упала. За падением последовал крик, долетевший до гримуборной.

- Посмотрите, что с ребенком, Труда, - скорее всего сказала Мама, как всегда, спокойная и невозмутимая, зная, что если на ребенка свалился большой театральный канделябр, то, значит, одним малышом меньше придется возить с собой и, вывалив на пол содержимое очередного саквояжа, чтобы Труда разобрала его, после того как отыщет живую Селию, либо ее труп, она направилась на сцену и вынесла о ней самое нелестное мнение, объявив, что она не подходит для человеческих существ, как уже было с гримуборной.