Еще мгновение, - подумала Селия, видя, как Найэл распрямился и простер перед собой руки, - и он зевая и хмурясь подойдет к роялю, бросит сосредоточенный и вместе с тем ничего не выражающий взгляд на клавиатуру: ведь он думает - впрочем о чем он думает, возможно вообще ни о чем: хотя, быть может... о близком ужине или о том, что где-то в спальне завалялась пачка сигарет - и начнет играть, сперва тихо, почти беззвучно, и будет напевать под собственный аккомпанемент - ведь это его привычка лет с двенадцати, когда он играл на старом французском пианино - а Мария, так и не открывая глаз, выпрямится на диване, заложит руки за голову и чуть слышно подпоет мелодии, которую наигрывает Найэл. Мелодия; да, мелодия: сперва поведет ее он, - Мария пойдет за ним. Но вот она нарушает мелодическую линию, и голос ее изливается в иной песенной тональности, в иной мелодии. И Найэл подхватит мелодическую основу и в призрачно прекрасной мелодии сольется с той, которая поет под его аккомпанемент.
Селия подумала, что надо тем или иным способом остановить Найэла и как бы неуклюже это ни выглядело, не дать ему подойти к роялю. Не потому, что Чарльзу не понравится его музыка, а потому, что порыв брата послужит еще одним неуместным подтверждением того, что ни муж, ни сестра, ни дети, а только он, Найэл, знает и понимает малейшие движения наглухо закрытой для остальных души Марии. А ведь именно это с каждым годом все сильней мучило Чарльза.
Селия отложила рабочую корзинку - по выходным она обычно занималась в Фартингз штопаньем детских носков - бедняжке Полли одной с этим делом было не справиться, а просить Марию никому и в голову не приходило - и поспешно, прежде чем Найэл сел за рояль (он уже открывал клавиатуру), обратилась к Чарльзу.