Бельгиец не упускал случая, хотя обладание молоденькими негритянками, плачущими навзрыд и никак не участвующими в происходящем, не доставляло ему острых ощущений. В Йемене он однажды едва не нарвался на крупную неприятность, но, к счастью, ему удалось убедить суд в том, что истребление очередью из десантного автомата целого семейства, разъяренного изнасилованием девочки, едва достигшей половой зрелости, явилось необходимой мерой для обеспечения тыла.

В Родезии его доводы не произвели никакого впечатления на назначенного ему адвоката.

— Вас приговорят к пятнадцати годам, — объявил он похолодевшему Бобу, — а может быть, и к двадцати. Они вынуждены наказывать с примерной строгостью, чтобы все видели, как они уважают черных.

— Но, черт вас побери! — вспылил Боб, пораженный таким лицемерием. — Когда они загоняют за колючую проволоку целую деревню, для ее же, как сказать, безопасности, это ведь кое-что посерьезнее, чем побаловаться с девочкой. Разве я не прав?

— Это уже политика, — возразил адвокат. — Надо напирать на чистосердечное раскаяние, тогда вам скостят срок... до десяти лет...

— Десять лет! Но ведь в этой распроклятой стране им нужны люди...

Ответ адвоката дышал крайним скептицизмом.

— Премьер-министра чрезвычайно занимают нравственные соображения. Мы должны заботиться о наших чернокожих согражданах: ведь, кроме нас, их некому защитить.

Положение Боба Ленара отнюдь не улучшилось после того, как он пинками выгнал адвоката из камеры, и в тот день, когда туда вошел Тед Коллинз, он уже не на шутку обдумывал наилучший способ покончить с собой. Полицейский из Особого отдела предложил ему лишь один вопрос: «Способны ли вы попасть пулей в голову человека на расстоянии двухсот пятидесяти — трехсот метров со стопроцентной гарантией?»

Боб ответил утвердительно и доказал это на деле: после шалостей с девочками-малолетками, снайперская стрельба была его второй страстью.