— Хороши, — одобряет он, наклонившись из кресла вперёд и выдернув из связки один колышек. Пробует его остроту большим пальцем. Кивает и кладёт осиновый колышек на вязанку.

— Я приму тебя в клан.

— Ты что? Вожак, ты сбрендил? — в дверном проёме стоит Лайка, держась за косяк. Стоит всё так же обнажённая, левый бок, левое бедро и левую ногу покрывают многочисленные полоски белого лейкопластыря, которым мы вчера залепили медицинские швы для стерильности. Глупо, конечно, так защищать швы, если их делали нестерильными инструментами. На мой взгляд глупо. Слепой имел на этот счёт совсем другое мнение.

— Лайка, поосторожнее со словами, — голос у командира густеет, становится ниже.

— С каких это пор в клан добровольно приходят? Мы сами должны искать и выбирать людей для клана, а не они нас! — Лайка проходит вперёд, осторожно переставляя ноги. Когда она наступает на левую, она заметно прихрамывает, да и тугие швы не дают ей распрямиться в полный рост. Осторожно сев на диван — от моей помощи она пренебрежительным жестом отказалась — она продолжила:

— Понимаешь меня, Вожка? Слышишь ли ты меня Вожка?

— Слышу тебя! — Вожак багровеет от её насмешливого тона:

— А ты слышишь меня? Там, за оградой, нас ждут. Ты знаешь это не хуже меня. Мало того, что мы потеряли Травинку и Лохматого, мы едва не потеряли тебя…

— Не успей вы…, — хотела встрять девушка, присмирев, но её перебил вожак:

— Не успей мы, тебя бы располосовали на ремни! Дура! А всё потому, что вы не послушались меня! Вожака!

— Да вожак Вожка, — Лайка склонила голову. — Как скажешь.

— Он пойдёт с нами. Он нам уже помог не раз.

— Когда выходим-то? — в проёме другой двери стоит Коготь, меланхолично жуя зелёное яблоко.

— Ближе к ночи, — отвечает вожак.

— Но почему? — Лена стоит поодаль и не смотрит на меня. Это спрашивает Дима. Остальные, как и Лена, стараются не встречаться со мной глазами. Только Дима не бросил меня, и говорит со мной. Хотя и он держится теперь особняком, не подходит близко. Стоит в паре шагов и смотрит в глаза.