Я поймал ему двух водяных крыс - большую зеленую и охровую, и еще подстриженного пуделя, невесть как забредшего из подниза, так что поел он хорошо, просто выпендривался.

- Пошли, сукин сын, - проворчал я, - найди мне хорошую задницу.

Кровь еще булькала у него в горле, и он проворчал:

- А ты забавен, когда возбуждаешься. Достаточно забавен, чтобы отвесить хорошего пинка в самый сфинктер этой твари, беженца с помойных куч.

- Давай, ищи, в натуре!

- Стыдно, Альберт. После всех моих наставлений ты продолжаешь говорить "в натуре".

Он знал, что мое терпение иссякает, и ни с того ни с сего заметался. Потом сел на развалившуюся кромку тротуара, веки его сомкнулись, а волосатое тело напряглось. Спустя некоторое время принялся рыть землю, пока не улегся мордой на передние лапы. Напряжение у него спало, он задрожал, как всегда случалось перед вычесыванием блох. Так продолжалось с добрую четверть часа, после чего Блад перевернулся на спину, обратив к ночному небу голое брюхо. Передние лапы он подогнул, а задние вытянул.

- Извини, - сказал он, - ничего не чувствую.

Мне это все изрядно надоело. Стоило, пожалуй, хорошенько наподдать ему сапогом, однако я видел, что пес старался. Не получилось. Жаль, конечно, я действительно хотел трахнуться, но что тут поделаешь?

- Ладно, - раздраженно сказал я, - проехали.

Он перевернулся на бок и вскочил.

- Чем собираешься заняться?

- Выбор у нас не богат, - саркастически заметил я.

Блад снова сел у моих ног, униженно покорный. Я прислонился к оплавленному столбу и задумался о телках. Это было мучительно.