Относилась же она ко мне с ледяной вежливостью, что было намного хуже, чем откровенная враждебность. Она прилагала все возможные усилия, чтобы только со мной не разговаривать. Например, она спрашивала у Джейн: "Будет ли твой муж пить чай?", хотя я сидел тут же, рядом. Но Джейн с загоревшимися глазами отвечала:

- Не знаю. Сама спроси. Я же не ясновидящая.

Причина была проста: я не учился в Гарварде, я жил не в Хьюниспорте, даже не в Бек-Бей, к тому же я даже не относился ни к какому загородному клубу. Когда Джейн еще была жива, они имели ко мне претензии, что я испортил жизнь их ребенку, а когда она погибла, обвиняли меня, что я ее убил. Они не винили водителя грузовика, который должен был уступить дорогу, не винили механика, не проверившего тормоза. Они винили только меня.

Как будто, прости меня, Боже, я сам себя не винил.

- Я уладил все денежные вопросы, - сказал мистер Бедфорд. - Я заполнил форму номер 1040 и потребовал возмещения расходов на врачебную помощь в госпитале, хотя было очевидно, что это бессмысленно. С этих пор... гм... я буду передавать твои счета мистеру Роснеру, если ты ничего не имеешь против.

Я кивнул. Естественно, Бедфорды желали как можно скорее избавиться от меня, но, конечно же, так, чтобы это не выглядело излишней поспешностью или отсутствием хороших манер.

- И еще одна мелочь, - продолжал мистер Бедфорд. - Миссис Бедфорд желала бы оставить себе на память ожерелье из алмазов и жемчуга, которое принадлежало Джейн. Она считает, что с твоей стороны это был бы прекрасный жест.

Было очевидно, что эта просьба глубоко заботила мистера Бедфорда, ему явно было неловко, но ясно было и то, что он не осмелился бы появиться дома с пустыми руками. Он барабанил пальцами по краю стола и неожиданно повернул голову в сторону, как будто это не он упомянул об ожерелье, а кто-то иной...