И все же скрип-скрип, скрип-скрип, скрип-скрип, и так без конца. И чем дольше это длилось, тем труднее мне было верить, что это только слуховая галлюцинация.

Я же рассудительный и взрослый человек, сказал я себе. За каким дьяволом мне надо вылезать холодной ночью из теплой, удобной постели и подходить к окну, чтобы увидеть, как мои собственные садовые качели качаются в порывах мартовского ветра?

Но... если там, на дворе, кто-то есть? Если кто-то качается в моем саду, так, как раньше качалась Джейн, схватившись за цепи высоко поднятыми руками, с головой, откинутой на спинку, и закрытыми глазами? Ну и что, если там кто-то есть? Мне-то чего бояться?

Ты на самом деле думаешь, что там, во дворе, кто-то есть? Ты на самом деле веришь, что кому-то захотелось перелезать через ограду и продираться сквозь заросший сад лишь затем, чтобы сесть на старые, ржавые садовые качели? В темную, бурную ночь, холодную, как соски грудей колдуньи, когда ртутный столбик упал до нуля по Цельсию?

Возможно. Все же признай, что это возможно. Наверняка кто-то возвращался из деревни по Аллее Квакеров, кто-то пьяный, или просто подгулявший, или замерзший, или просто какой-то бедолага. Наверняка этот кто-то увидел качели и подумал: прекрасно было бы покачаться; поэтому начхать на холод и на то, что могут прихватить на "горячем".

Только кто бы это мог быть? Вот загадка, подумал я. На Аллее Квакеров стоял еще один дом. Дальше дорога сужалась, превращалась в крутую, поросшую травой тропинку для верховой езды, и зигзагами спускалась вниз, на берег Салемского залива. Путь был каменистым и неровным, почти непроходимым даже днем, не говоря уже о ночи. К тому же этот последний дом зимой почти всегда пустовал, по крайней мере, так я слышал.