- Нет, дочка, ты мне от этого куска довесок не клади, - привередничает старуха. - Вот от этого. Продавщица молча соглашается. Я медленно закипаю.

- И семьдесят масла.

- Какого: вологодского, шоколадного? - переспрашивает продавщица.

- Вологодского.

Взвешивает. Семьдесят граммов! Ели-пали, они что, с ума здесь посходили по семьдесят граммов брать?!

Тут бабка заспорила, что ее обсчитали на две копейки, и я не выдержал.

- На, бабуля, - сунул ей червонец, - и катись отсюда. Очередь не задерживай!

Бабуля как с цепи сорвалась. Мол, не нужны ей чужие червонцы, а за свои кровные две копейки, потом зятя заработанные, она насмерть стоять будет. Потому, как не потерпит она, чтобы ее, советского человека, обвешивали и обсчитывали. Не затем революцию делали! А если всякие проходимцы, вроде меня, будут вмешиваться и червонцы свои грязные совать, то она и до народного контроля дойдет и милицию вызовет.

В общем, потух я, вспомнив мента, который за мной чесал в прошлое посещение социалистического рая, и убрал свою десятку. А продавщица стала перевешивать, весы регулировать, да бумагу для равновеса перекладывать.

И права ведь бабка оказалась! Обманула таки ее продавщица. На копейку, стерва!

Забрала бабка копейку и, негодуя на весь магазин, пошла писать в книгу жалоб. Продавщица вся красная, в слезах, бросилась за ней, уговаривать ее, да где там!

Я чуть не взвился - а кто меня обслуживать будет? - как за прилавок становится другая продавщица и спрашивает:

- Что вам?

Перевожу дух и говорю так это вежливенько:

- Пять - московской летней и две - охотничьих, сосисок.

- Пять чего? - переспрашивает она, и глаза ее округляются. - Килограммов?

- Нет, - отвечаю, - палок. А сосисок - две связки. Тут продавщица роняет нож.

- Вы серьезно?! - с каким-то непонятным страхом спрашивает она.

"Уж не по талонам ли здесь?" - мелькает мысль, но я ее отгоняю.