Посреди комнаты прямо на покоробившихся, застекленевших плитках линолеума скукожившись спал Старикашка.

- Эй, Старичок! - весело гаркнул я. - Я те жрать принес!

Старикашка закряхтел, просыпаясь, повернулся ко мне и открыл глаза. Его лицо покрывала сеть странных морщин, словно Создатель, лепя ему голову, сел покурить, и, пока он курил, по свежей глине основательно потопталась любопытная ворона. И как божий ОТК пропустил сей брак?

- Будьте добры, - замогильным голосом простонал Старикашка, - верните мне грифель!

Морщины на его лице зашевелились, будто ворона, став невидимой, продолжала топтаться по коже.

Я бросил рюкзак на пол и сел на два кирпича, составлявшие весь интерьер моей квартиры.

- Смени репертуар, - привычно отмахнулся я, достал из рюкзака кубик синтет-пищи и протянул его Старикашке.

- Жри, пока дают.

Старикашка взял кубик, понюхал, лизнул, поморщился, но кубик сховал.

- Пища явно не звягинцевская, - рассудительно сказал он. Любил он вставлять в свою речь непонятные эпитеты. Поднаторел там, в задверном мире.

- Космическая, - объяснил я, усердно расчесывая ногтями грудь.

- Я ж и говорю... - буркнул Старикашка и тут уставился на мою грудь. Неприятным таким, изучающим взглядом.

- Чего зеньки выкатил? - спрашиваю.

Он перевел взгляд на мои руки. Я тоже посмотрел. Кожа на руках покрылась мелкими зеленоватыми чешуйками. И чесалась нестерпимо.

- Что, и морда такая? - спросил я.

- Угу. Похоже на аллергию панаско.

- Этого мне еще не хватало! - Я пулей метнулся в ванную комнату и стал рассматривать себя в осколке мутного зеркала. Из его туманной глубины на меня перепуганно смотрела физиономия сорокалетнего субъекта с всклокоченной желто-соломенной бородой. Лоб, щеки, нос и уши субъекта шелушились зеленоватой чешуей. Е-пэ-рэ-сэ-тз! Не хватало, чтобы у меня после антирада отросло семнадцать ног!