Как многих других уже пойманных и осужденных преступников, Даместаса и Варраву ждал один пусть жестокий, но справедливый приговор - распятие на кресте и медленная мучительная смерть. И тут уж можно одно было сказать - канису и смерть канисова.

Но не мысли о преступности занимали прокуратора.

Понтий Пилат ждал.

И когда из-за завесы плюща послышалось осторожное покашливание, прокуратор сказал:

- Все-таки пришел? Раз пришел - заходи. Чего под дождем мокнуть?

В беседку вошел караванщик Софоний. Был он сегодня одет на зависть многим патрициям. Но и одеяние караванщика не привлекло внимания прокуратора. Он сделал несколько шагов навстречу вошедшему и негромко сказал:

- Nu, zdrawstwuj, Wanja! So swidaniem, dorogoj moj!

Они обнялись. Многие бы не пожалели золота, чтобы посмотреть, как прокуратор Иудеи обнимается с простым караванщиком и, быть может, даже персидским шпионом. Наместнику Вителию это не понравилось бы, тут и сомневаться не приходилось. Стычки из-за акведука, римских знамен, в которых Вителий без раздумий становился на сторону Синедриона, к улучшению отношений между двумя властителями не вели, тем более что Пилат был вынужден подчиняться занимающему более высокую ступень наместнику. Но, слава Юпитеру, шпионов поблизости не было, об этом прокуратор предусмотрительно позаботился заранее. Власть его давала такие возможности.

Гость и хозяин присели за столик. Софоний взял грушу, повертел ее в руке и положил обратно в вазу.

- Bogato diwesch, - сказал он.

- Забудь, - сказал, досадливо морщась, Понтий Пилат. - Говори по-латыни. Услышат незнакомый язык, обоих шпионами сочтут. Здесь головы запросто можно лишиться, сам понимаешь - империя!

- Осторожный ты, - усмехнулся Софоний. - Чего ж своему Мардуку язык не укоротишь? Был я сегодня на его проповеди. Он ведь, подлец, совсем с ума спятил - про Нью-Йорк им вещать принялся, про метро тамошнее и стриптизы, резервации индейские позором заклеймил. Что ж ты к этим гаданиям спокойно относишься?