Годимир усмехнулся:

— Брось, не бери в голову. Как ты с таким норовом живешь только? И руки-ноги целы…

— Ты лучше спроси, как бы я жил, когда бы не смеялся над всеми и над собой заодно?

— Что, помогает?

— А то! Хочешь, я тебе песенку спою. Для затравки. Ты ж меня в оруженосцы взял не клинки точить. Ради цистры моей, поди?

— Может, поешь сперва?

— Да ладно. Больше голодал.

Олешек умостил грушевидное тело цистры на колене. Дернул на пробу струну, другую. Не расстроились ли? Результат удовлетворил музыканта. Он откашлялся и запел вполголоса:

— Когда промок, когда устал до одури,Когда живот к хребтине подвело,Мани удачу показною бодростью,Играй и пой всем горестям назло.Когда впились огневка с лихорадкою,Чирей на заднице и пятки в кровь растер,Гони хворобу дерзкою повадкою —Была бы кость, а мясо нарастет.Когда кругом пинки и зуботычины,Не попадись досаде на крючок,А просто улыбнись в лицо обидчикам:Лоб не стеклянный — выдержит щелчок.

Голос у шпильмана был не слишком сильный, да и высоковатый, хоть он и пытался пускать звук из груди, чтоб пониже выходило. Но стихи понравились всем собравшимся в корчме без исключения. Старший из богоборцев — седой, с изможденным морщинистым лицом — даже поднял вверх палец, произнося назидательно:

— Смирение есть первая заповедь Веры в Господа нашего, Пресветлого и Всеблагого.

Его товарищи согласно закивали, отчего напомнили Годимиру клюющих зерно кур. Чтоб не прыснуть со смеху, рыцарь сделал вид, будто поправляет усы, а сам прижал ладонь к губам. Но провести Олешека оказалось не просто.

— Вот, пан рыцарь, сколько ты со мной знаешься, а уже нахватался невесть чего. — И добавил, снизив голос до шепота: — Грешно со святых отцов смеяться. Ай-яй-яй, пан рыцарь.



9 из 268