И даже в качестве потерпевших, умудряющихся претерпеть не так уж сильно!

Бог весть, как далеко занесли бы меня бурные волны почтения и зависти, накатившие на сердце в ожидании Винокурова, если бы в приемной не послышались голоса. Я торопливо заглянул туда и увидел полненькую аппетитную девушку в скромном джинсовом платьице и молодого загорелого мужика. Нет-нет, это был не Эдуард Николаевич, физиономию которого я только что изучил на портретах и запомнил; этого человека я видел впервые — никогда в подобных случаях я не ошибаюсь.

Я смотрел на них, внутренне съежившись в ожидании вопроса — «Вы что тут, в чужом кабинете, делаете?!» — и уже собрался проблеять что-то невнятное в свое оправдание, когда девушка сказала приветливо:

— А Эдуард Николаевич в исполкоме… Вы ведь его ждете?

— Так точно! — отрапортовал я и переспросил удрученно: — В исполкоме, значит? А когда обещал быть?

— Сегодня не будет, у него еще дела в городе, — сочувственно сказала девушка, как бы извиняясь за своего занятого начальника. — А вы договаривались?

— Да нет… — запнулся я. — Как провинциал, без звонка приехал.

Загорелый с интересом вскинул на меня глаза.

— Что-то не припомню я вас… Вы откуда будете? — голос у него был низкий, сильный, с хрипотцой.

В мои планы не входило заранее оповещать Винокурова о своем прибытии — не только провинциализмом объяснялся мой визит без звонка, — поэтому я пробормотал:

— А мне кажется, мы где-то встречались… Вы здесь работаете?

Секретарша опередила его, пропела торопливо-уважительно:

— Это товарищ Карманов, наш завпроизводством!

Ах, так! Он ведь тоже потерпевший, и с ним я тоже собирался поговорить, ничего, что он второй в моем списке. Карманов, покосившись на секретаршу, протянул мне руку, сказал просто: