Ваганетов следом подошел знакомиться. Хотел было взять ту же высоту, но побоялся осрамиться и просто трясанул всю конструкцию от кисти до плеча.

- Садитесь, пожалуйста, сейчас приборы принесу, - пригласила жена.

Еда на столе и бутылка уже стали забирать над гостями власть, отчего в их облике и движениях появилась некоторая лунатичность. Уселись, руки оба положили на ширину тарелки, воцарили тишину. Словно голову жертвенной птице, я свернул винтовую пробку. Спины выпрямились. Бутылка, не желая расставаться с содержимым, выпускала ледяную струю гулкими сердечными толчками.

- Чего это вы половините? - неприязненно осведомился Ваганетов, заметив, что я себя несколько обделил.

В таких случаях на что ни ссылайся, все равно есть большая вероятность остаться непонятым, но я все ж таки сделал попытку:

- Мне ночью работать.

- Так тут вроде все не бездельники. - Ваганетов обвел рукой стол, словно за ним, кроме Кожамкулова, еще человек десять сидело.

- Ему и половинки много, - вмешалась жена, очень вовремя вернувшаяся с тарелками. - Сейчас такой мужик пошел, от одной рюмки с копыт валится.

Ваганетов посветлел лицом.

- Нет, мы пока еще пару-тройку... - он сделал ударную паузу и взялся за рюмку, - десятков... - опять пауза, - таких малышек держим. Правда, Талгат Ниматович?

- Сергей, еще раз прошу, говори только за себя, - ответил казах, но уже без всякой злости. - Предлагаю за хозяйку дома.

Выпили. Жена, хоть я и смотрел на нее умоляюще, отправилась якобы укладывать ребенка. Мы же налили по следующей.

И вот после нее Кожамкулов стал быстро терять резкость очертаний. Жесткости в скелете поубавилось, суровость, которая очень шла к его азиатскому лицу, расползлась в какую-то, наоборот, отчаянную улыбку - что вот он себя уронил и теперь все секрет узнают, какой он пьяница горький, будут смеяться над его беспамятной оболочкой. Я даже кивнул ему: мол, погружайся спокойно.