Он многое мог. Несмотря на возраст, который никто точно не знал, но все сходились на «далеко за сотню», был он бодр, отчаян и восхитительно похабен. Умел раскопать и вытащить наружу самые жареные факты, жестоко осмеивал врагов и недругов, друзей же не имел — сотни любовниц и любовников не в счет. Стыд ему был неведом, а слова «совесть», скорее всего, он не слыхал. Если кому-то вдруг придет в голову использовать глагол «гнушаться» или, может быть, «брезговать», то это не к Эдди. Эдди не гнушался и не брезговал ничем. Регулярно грузился наркотой, дебоширил, с удовольствием снимался в порнухе. Позволял себе всё, не позволяя остальным даже малости. С помощью собственной сети осведомителей выуживал на свет божий грехи и грешки сильных мира сего, мешал кумиров с грязью, с наслаждением ковырялся в сальных альковных секретах. Выворачивал дерьмом наружу ханжей и святош… и кривлялся. Все время кривлялся, похожий на заплесневелого Арлекина. Выглядел тоже как Арлекин. Выжигал кислотой брови и густо мазал лицо белилами. Подводил глаза черно, хищно. Беззубый рот малевал красным. Когда тараторил — по-птичьи громко и быстро, казалось, что оголодавшая анемона распахивает влажный зев. Жесток был омерзительно. Носил в карманах крошечных слепых ежат. Давил их перед камерой пальцами. Чтобы брызнуло. Одно время покупал контейнерами махаонов — крупных, ширококрылых. Красовался перед камерой, наряженный в балахон, на котором трепетали и осыпались матовой перхотью бесконечно агонизирующие бабочки. На спор и, разумеется, напоказ «делал эфир» с нелегальных крокодильих ферм, где красиво рвал подрощенным аллигаторам пасти. На спор же пару раз голышом заходил в клетку к гризли. В прямом эфире трахал самку носорога, подробно рассказывая об ощущениях миллиардам зрителей. Удачливый и бесстрашный Эдди Диаманд Первый мог всё.