Та, что умерла, любила деревья и бескрайние просторы куда больше, нежели спутницы Тракии. На природе она чувствовала себя, что называется, как дома, поэтому, когда мы уставали от города и покидали его пределы, ей не было необходимости сбрасывать одежду, чтобы слиться с дикой жизнью, обрести радость и умиротворение. Вот почему я называл ее лесной пташкой и трепетной ланью, а еще дриадой и эльфиянкой (эти имена я почерпнул из древних книг; любимой нравились мои прозвища, а я придумывал все новые ибо всякий раз она открывалась передо мной с неожиданной стороны).
Я опускаю арфу, поворачиваюсь и говорю Тракии:
- Я пел не для тебя. Ни для кого вообще. Оставь меня в покое.
Она вздыхает. Ветерок треплет ей волосы. Я ловлю запах страха. Тракия стискивает кулаки.
- Чокнутый!
- Где ты раскопала это слово? - интересуюсь я с насмешкой ( мои собственные боль и, не буду лукавить, страх, ищут выхода, который напрашивается сам собой). - Раньше ты выражалась иначе: "неуравновешенный", "человек настроения".
- Научилась у тебя, - огрызается она. - Наслушалась твоих песенок. Кстати, в них встречается еще одно словечко, которое удивительно к тебе подходит - "проклятый". Может, хватит валять дурака?
- Предлагаешь обратиться к психиатру? А куда мне торопиться, дорогая? - Последнее слово я произношу не подумав, но она, похоже, не замечает, сколько в нем печали и презрения. А ведь когда-то я обращался так к моей любимой! Благодаря электронной фиксации и нейрообучению грамматика и фонетика нашего языка, как и цивилизация в целом, утратили всякую гибкость, однако семантика упорно ускользает на свободу, значения слов постоянно меняются - извиваются, точно диковинные змеи.