— Имей в виду, Менолли, что мы с тобой живем в эпоху перемен и преобразований, — заявил он, умудряясь одновременно есть и говорить, при этом не чавкая и не глотая слова. — И тебе, похоже, придется сыграть их переменах не последнюю роль. Вчера я, можно сказать, силком притащил тебя сюда, в Цех арфистов. Не спорь — так оно и было! Но только потому, что знал: твое место — здесь. И для начала, — он на миг замолк, чтобы отхлебнуть кла, — мы должны выяснить, насколько хорошо Петирон обучил тебя основам нашего искусства и в каком направлении тебе предстоит совершенствовать свое мастерство. И еще, — он указал глазами на ее левую руку, — что можно сделать, чтобы уменьшить неприятные последствия увечья. Я все же хочу слышать, как ты сама играешь свои песни. — Робинтон не сводил глаз с ее сложенных на коленях рук, и Менолли, спохватившись, поняла, что все это время бессознательно потирала левую ладонь. — Мастер Олдайв сделает все, что в его силах.

— Сильвина сказала, что сегодня он меня посмотрит.

— Скоро ты у нас снова заиграешь, и не только на свирели. Ты нам нужна, Менолли: ведь ты можешь сочинять отличные песни — вроде той, что прислал мне Петирон и тех, которые Эльгион откопал среди нот в Полукруглом. Впрочем, наверное, я должен тебе объяснить… — проговорил он со смущенным видом, ероша волосы на затылке.

Менолли несказанно удивилась: — Объяснить… что объяснить?

— Скажи, ты ведь, наверное, еще не закончила работать над той песней про королеву файров?

— Я… нет, не закончила… — Менолли совсем растерялась: она никак не могла взять в толк, к чему клонит Главный арфист. И вообще, с какой стати он должен ей что-то объяснять? Что касается песни, то она только вчера вечером набросала эту мелодию. И тут ей пришло в голову, что Робинтон говорит о ее песенке так как будто всем арфистам она хорошо известна. — Неужели Эльгион послал ее вам?